Поезд метро вырвался за пределы кольцевой линии и, почувствовав свободу, радостно понесся вдаль от центра, набирая скорость, энергично вибрируя, подпрыгивая и раскачиваясь на поворотах. Пассажиров качало и бросало друг на друга, а я сжимался в тугой кокон, стараясь прикрыть собой хрупкий груз в моем кармане.
Сегодня со мной произошла странная история. В поисках подарка жене на день её рождения, совершенно отчаявшись найти что-то дельное, я забрёл в один из ломбардов, затаившийся в пыльном углу старой улочки в центре Москвы. Среди всякого хлама на витрине стояла композиция из фарфоровой пастушки, пастушка, веселой рыжей собачки и, конечно, овечки. Ну куда же без овечки? Должны же были они кого-то пасти, правда? Судя по розочкам, кружевам и пышным нарядам, фарфоровый народец был из позапрошлого века, но, тем не менее, очень чистеньким и ухоженным. Он сиял глянцевым румянцем и излучал легкомысленный флирт. Мне было неловко, но не колеблясь и не раздумывая, я выкупил всё это великолепие.
Но стоило мне только отойти от прилавка, прижимая свою странную покупку к груди, как от стены отделилась серая фигура и тихо произнесла: «Молодой человек! Отдайте это мне!»
На меня умоляюще смотрела очень пожилая, очень бедно, но чисто одетая старушка. Тонкие сухие пальцы нервно перебирали допотопный ридикюль. «Молодой человек! Вам это не нужно. А для меня это – вся моя жизнь! Все лучшие воспоминания. Я никогда бы не рассталась с ними, но у меня совсем закончились деньги…. И соседка посоветовала мне сдать их в ломбард… А я не могу без них жить! Без них я совсем, совсем одна…»
Я шарахнулся от безумной старухи, пробормотав что-то вроде «Бабушка, идите в Собес!» И удрал.
На душе было скверно. Жена подарку не обрадовалась. Скорее оскорбилась. Она ждала что-то более практичное, дорогое и пафосное. Полный провал!
Но хуже было другое. Образ серенькой старушки, тоскующей по своему фарфоровому семейству, не отпускал меня. Я промаялся месяц. Тревога нарастала. Тогда я купил жене кольцо и закрыл свой гештальт. Я завернул беззащитные фарфоровые фигурки в надежный шуршащий пакет и рванул в центр.
На этот раз колеса вагона стучали в ритме торопливого сердца: «Скорее-скорее-скорее!» Успеть бы, не опоздать…
Я заскочил в ломбард и разузнал имя и адрес старушки. Пробегая мимо магазина, сообразил, что надо что-то купить – в гости иду, как-никак!
Так. Чем питаются старушки? Чаем. Точно, чай! Наверняка с сахаром. А еще с молоком. И с медом. И с булочками. Продукты вихрем летели в мою корзину. Нагрузившись гостинцами как верблюд, я уже буквально бежал к старому дому.
Квартира была коммунальной. На дверях красовалось штук пять разномастных звонков, я нажал наугад один из них. Дверь открыла толстая краснолицая тетка лет пятидесяти. Сердце мое упало. «Мне.. Мне бы Анну Петровну…» пролепетал я, опасаясь самого страшного. «Петровну?» – меня просканировали недобрым взглядом. «Тебе вона туда».
На ватных ногах я подошел к двери и тихо постучал. Дверь открыла Анна Петровна. Присмотрелась. Замерла. Узнала. Всплеснула руками. Уткнулась головой мне в плечо и расплакалась… «Сынок! Ты все-таки пришел!»
Пока раскрасневшаяся и счастливая Анна Петровна готовила мне чай, я разглядывал ее большую, чистую и бедную комнату. Мебели было совсем немного, зато было много книг. И даже «Война и мир» на французском языке! Стоял старинный буфет, в центре которого зияло пустое место, явно тоскующее по покинувшему его фарфоровому семейству. Потом шел комод, на котором в ряд были расставлены фотографии – маленькая девочка с пышными бантами, свадебное фото, где счастливые жених и невеста держали в руках пастушка и пастушку, пухлый малыш, зажимающий в кулачке веселую фарфоровую собачку, военные фото… Ряд обрывался двумя портретами мужчин в черных рамках. После этого фотографий больше не было. Ни одной.
Мы проболтали с Анной Петровной несколько часов и я уехал – спокойный и весьма довольный собой. Внутри жила уверенность, что я сделал что-то очень правильное и нужное.
……….
Вернуться на это место мне довелось через несколько месяцев. Меня пригласил нотариус. Комната в коммуналке отходила краснолицей тетке-соседке, но по завещанию Анны Петровны я мог забрать себе любые приглянувшиеся мне вещи. Под подозрительным, ревнивым и пристальным взглядом соседки я выбрал, конечно, фарфоровых пастушков с их мелкой живностью. А еще, поддавшись внезапному порыву, ту самую «Войну и мир» на совершенно чужом для меня французском языке. Почему? Кто знает…
И я покинул это место навсегда.
………..
В метро на пути домой фарфоровый народец тихо сидел в моем кармане, ожидая прибытия в их новый дом. Труд Льва Николаевича солидно оттягивал все другие мои карманы.
Добравшись до дома, я первым делом открыл книгу. И на развороте первого тома увидел дарственную надпись, сделанную идеальным по красоте почерком в дореволюционном начертании: «Моему милому ангелу Анечке. Папа».
По сердцу хлестнуло болью. Я представил себе, с какой силой и нежностью любил этот человек свою славную малышку в её роскошных бантах, как желал он ей счастья. И как нелегко она прожила свою жизнь, хранимая, всё же, его любовью.
Я опустился на стул. Мне остро захотелось также сильно любить и оберегать кого-то. Маленького ангела. Я гладил пальцами благородный фарфор и думал. Думал, что когда-то уйду. Но кто-то должен остаться.
В комнату вошла жена. И первое, что я ей сказал – «Давай родим ребенка. Девочку. И мы назовем её Анечкой.».
Жена тихо охнула: «Откуда… Откуда ты узнал?! Я думала, что ты рассердишься. И хорошо, пусть у нас будет Анечка!»
Жена решительно отобрала у меня пастушки и пастушка, а потом, поразмыслив немного – еще и веселую собачку с овечкой и строго добавила – «Не трогай! Это будет для нашей Анечки!»
А я и не возражал)))